В преддверии 9 Мая футболисты команды U16 СШОР «Сахалин» навестили Валентину Васильевну Азаренко – бывшую несовершеннолетнюю узницу фашистского концлагеря. Ребята поздравили ветерана с наступающим праздником и выслушали её рассказ о пережитом в годы войны.

Концентрационные лагеря нацистской Германии остаются одной из самых страшных страниц человеческой истории. Через них прошло около 20 миллионов человек из 30 стран мира, из них погибли примерно 12 миллионов. Каждый пятый узник был ребёнком. На долю граждан СССР пришлось около 5 миллионов погибших.

Валентина Васильевна родилась 25 сентября 1936 года в деревне Мальцевка Брянской области. С началом войны отец ушёл на фронт, дед вступил в партизанский отряд. Семья пережила облаву, а затем этапы через станции Холмечи и Локоть, лагеря в Литве и Германии. Вернуться на Родину ей удалось только в 1952 году. Валентина Васильевна окончила школу, техникум, позже приехала на Сахалин, где и осталась жить.

Рассказ Валентины Васильевны Азаренко, бывшей несовершеннолетней узницы фашистского концлагеря

Мы жили в глухой деревне. Немцы боялись к нам приходить, потому что повсюду были наши партизаны. Если они шли в атаку - там стреляют, в кого попадут, не попадут. А тут ты пришёл, и тебе из-за угла, из-за дерева - нож в спину, или пуля, или верёвка. Партизан они боялись больше, чем военных.

Потом Гитлер объявил зачистить все территории, где действуют партизанские отряды. И немцы пошли громить. Почему люди так боялись этой зачистки? Потому что фашисты не смотрели: старик, ребёнок, женщина, больной - всем было одинаково страшно. Мужчин почти не осталось. Кто не боялся немцев, уходил в леса. Партизаны взрывали эшелоны - по сорок-шестьдесят вагонов. А в эшелонах везли пушки, оружие, солдат - всё, чтобы нас добить.
Даже дети участвовали в движении. От одиннадцати до двенадцати лет - связные, лазутчики. Идёт пастушонок, оборванный, голодный. «Куда идёшь?» - «Домой, мамку потерял». Никто не скажет, что это разведчик. Таких ребят было много.

Пока мы собирались - август кончался, сентябрь на носу, осень, зима, - нас и прихватили. Искали партизан. А какие у нас партизаны? Три-четыре деда. Мой дед Никонор Петрович тоже был. Остальное - дети, женщины, бабушки. Немцев привёл наш же односельчанин, показал дорогу. Окружили на мотоциклах. Построили и погнали на железнодорожную станцию Холмычи. Там уже стояли теплушки. Теплушка — это деревянный вагон, дощатый, не такой, как сейчас. В них раньше зерно возили, сено. Посадили и повезли. Куда? Зачем? Никто не сказал.
Сначала привезли в Локоть, это в Брянской области. Загнали на кусочек земли, величиной со школьный класс, а со всех сторон - ров. Глубиной такой, что взрослый поднимет руки - и не достанет до края. Поставили пулемёты. Если командой выходить, пойдёшь по доскам - и все в ров. Нам не давали ни воды, ни сходить в туалет. Просидели до вечера. Дедушек всех забрали. Мы их больше не видели. Потом мать нашла деда в братской могиле, как участника партизанского движения.

Нас опять в теплушки - и дальше, в Литву. Там мы первый раз увидели настоящий лагерь. Бараки: высотой метра три-четыре, длиной метров сто. Внутри проход посередине, с двух сторон двери. Окошки махонькие, под самой крышей, затянуты колючей проволокой. Выскочить в такое окошко невозможно. А нам и некуда было: женщины, дети, даже мальчишек больших не осталось.
Сначала нас бросили в овощехранилище, бетонное, холодное. Потом распределили по блокам. Посередине блока стоял длинный стол. На него приносили воду в баках или баланду. Баланду варили из брюквы - овоща вроде редьки или репы; такой едой скот кормили. Первый раз никто есть не может, душа не принимает. Но человек хочет выжить. И люди начинали хлебать - потому что выхода не было.
В этом лагере мы прожили месяца три. Выходить самим нельзя, только с разрешения надсмотрщиков. Вызывали в комендатуру: «Где партизаны? Куда ушёл ваш отряд?» А что мы знали?
Детей стали забирать ещё до войны. Мама пришла с коляской в магазин, вышла - а коляска пустая. И всё. Пятьдесят тысяч детей нелегально вывезли через границу. Лебенсборн - «Источник жизни». Отбирали блондинов, сероглазых, голубоглазых. Года три-четыре держали, учили немецкому, давали новое имя, новую родословную. Ваня становился Фридрихом. Потом раздавали в немецкие семьи. Только те, кто сам потом искал, могли найти свои корни. А цыган и евреев даже близко не подпускали, таких расстреливали сразу. Женщины спасали детей как могли: «Мой киндер, мой!» Бывало, что на входе в блок ребёнка отбирали прямо из рук.

В лагере мы сидели на нарах - сдвоенные кровати, между ними проход. Ходить нельзя: вдруг у тебя пистолет? По неделе голодные. Траву всю поедали, какую можно.
Уже после войны прочитала книгу - воспоминания начальника концлагеря. Оказывается, богатые промышленники покупали наш труд бесплатно. Работать было некому: немцев уже били, своих рабочих не хватало. Покупали здоровых, трудоспособных. Если с ними дети - брали и их.
Если офицер с двумя нарядными женщинами проходил вдоль строя и говорил: «Дас ист гут метхен» - красивая девочка, - ребёнка забирали. Кричи, царапайся - всё равно.

Последний лагерь был у Майбаха, в городе Фридрихсхафен, на самом западе Германии. Нас, детей, человек двенадцать-пятнадцать, посадили с воспитательницей. Она требовала говорить только на немецком. Мы не хотели учить. В бараках-то мы говорили по-русски: мать, бабушка, я, сестра, тётка. Вызубрили только «отпустите меня в туалет». Если кто начинал говорить по-русски, у неё появлялся хлыстик или палка. Бьёт - кажется, насквозь прожгла. Злая была, из Гитлерюгенда. Война кончается, а ей хочется в русских пострелять. Наказано было: наказывай, бей, но не уродовать.

Однажды бабушка послала нас с сестрой нарвать травы под колючей проволокой - на подстилку, чтобы отдохнуть. Немец на вышке увидел, засмеялся: «О, русские свиньи идут травку покушать». И выстрелил - то ли специально, то ли напугать. Мы бежали так, что думали: стенку пробьём. После этого бабушка нас одних никуда не отпускала.

В этом лагере было отдельное место - барак для иностранных рабочих, инженеров и мастеров. У них был белый хлеб, колбаса, сгущённое молоко. Мы уже забыли вкус хлеба. Мальчишки нас повели: «Попируем». Зашли - замка нет. Наелись. Потом, конечно, всё стали закрывать на замки.

В лагере действовала наша подпольная организация, молодёжь. Мать упросила ребят взять и нашу семью. Собирали по десять-двенадцать человек и ночью переводили через границу со Швейцарией. Старые немецкие рабочие помогали: предупреждали, когда проедет мотоцикл с пулемётом, когда будет тихо. Помню тот день. Мать сказала: «Днём выспитесь. К вечеру будьте готовы. Как тень - чтобы ничего не брякнуло, не стукнуло». Вывела нас потихоньку. Мы сидели в распадке, в зелени. Проехал мотоцикл - медленно, осматривая всё вокруг. Потом ребята сказали: «Поднимайтесь, пошли». У матери за колючку зацепился узел с тряпками, бельё рассыпалось по земле. Ночь светлая, белое на чёрном видно. «Иди!» - шепнула бабушка. Перешли.

А дальше блудили. Сели на опушке. Слышим немецкую речь. Бабушка: «Всё, сейчас немцы придут и убьют». А оказалось - швейцарские пограничники. Привели нас на переход. Немцы с той стороны: «Давай назад!» А швейцарцы: «Не дадим». Связались с Красным Крестом и Полумесяцем. День мы просидели в маленьком домишке: холодно, дождь крапает. Но со швейцарской стороны привезли горячий чай, бутерброды. К вечеру погрузили в грузовую машину с тентом и отправили в Берн.

Поселили в бывшем пансионате в горах - два здания. Постелили пуховые подушки, пуховые одеяла. Кормили в огромном зале со стеклянным потолком. И там же жили беглые профашистские немцы, с ними два мальчика. Вечно враждовали.

А мать работала на военном заводе, сверлильщицей. Один раз пришла: «Мастер дал белого хлеба, у тебя же киндер, два ребёнка». По маленькому кусочку. У них была карточная система, Гитлер уже жал их вовсю.

Я потом читала: начальник концлагеря рассказывал, что у них склады были забиты вещами, привезёнными с Востока. День и ночь сортировали: взрослое, детское, обувь. Волосы у женщин обрезали, набивали матрасы. С хорошей татуировки снимали кожу - делали дамские сумочки, светильники. Живой человек или нет, уже не смотрели.
Это страшно, ребята. Иногда во сне видишь. Возвращаешься туда. Мы там никогда не были людьми. Но выжили. Всё-таки выжили.